Николай Статкевич: Я принес много жертв и не остановлюсь на полпути

Лидер оппозиции дал большое интервью немецкому изданию Die Zeit.

Лидер белорусской оппозиции и бывший политзаключенный Николай Статкевич много лет провел в белорусской исправительной колонии. После освобождения он отказался покидать страну и остался жить в Минске. Несмотря на постоянное давление, он открыто говорит о свободе, любви и мужестве не сдаваться.

Николай Статкевич дал большое интервью немецкому изданию Die Zeit, в котором подробно рассказал о заключении, попытке принудительной высылки, жизни в современной Беларуси и своих взглядах на будущее страны

— Мы не можем встретиться лично, потому что вы живете в Беларуси — стране, куда западные журналисты почти не могут въехать. Поэтому мы ведем этот разговор по видеосвязи. Насколько свободно вы вообще можете говорить?

— Я могу говорить свободно. Я говорю то, что думаю и что считаю необходимым. К тому же мне повезло.

— В каком смысле?

— Моя жена — юрист. Она очень беспокоится обо мне. Перед публикацией мы вместе пройдемся по всему интервью, и она скажет: «С этим высказыванием лучше быть осторожнее, за него сейчас дают двенадцать лет, а за то — десять».

— Несколько месяцев назад вы вышли на свободу после многолетнего заключения, но, в отличие от других известных бывших политических заключенных, остались в Беларуси. Вы — последний заметный оппозиционер, который еще живет в стране. Насколько свободно вы себя чувствуете?

— Совершенно свободно. Но я знаю, что это может измениться в любой момент. Власти молчат о моем статусе. Меня действительно помиловали? Или меня просто временно выпустили, чтобы я восстановил здоровье, а после этого снова отправят отбывать оставшийся срок?

«Каждый день для меня — подарок»

— Вас арестовали в мае 2020 года, когда вы организовывали мирные протесты за свободные президентские выборы, на которых бросили вызов Лукашенко, а позже приговорили к 14 годам заключения.

— Я не знаю своего юридического статуса, и на мои официальные запросы никто не ответил. После освобождения пресс-секретарь Лукашенко заявила по государственному телевидению, что меня помиловали, хотя я об этом никогда не просил.

— В январе этого года вы перенесли в колонии инсульт, а через месяц вас освободили.

— Я думаю, режим не хотел нести ответственность, если бы я умер в заключении. Хотя этот инсульт был вызван искусственно: мне отказывали в жизненно необходимых лекарствах. Когда я выходил из тюремной больницы, мне было очень трудно говорить, но мое состояние улучшается.

— Многие заключенные погибли из-за бесчеловечных условий.

— Теперь представители режима, видимо, надеются, что постоянный страх снова оказаться в тюрьме довершит свое «смертельное дело». Или что я наконец покину Беларусь, чтобы лечиться за границей. Предложений было достаточно, в том числе из Германии, где живут мои дочери и внуки. Большое спасибо за это! Режим постоянно усложняет мне жизнь здесь, чтобы мне пришлось покинуть страну.

— Как именно?

— Когда я вышел, у меня даже не было паспорта, а он был нужен, чтобы получать медицинскую помощь. Позже, когда мне стало лучше, чиновники вернули мне паспорт. Кроме того, наш дом сносят. Мы живем в так называемом «поселке ученых» в Минске, который собираются перестраивать — процесс начался давно, а после моего освобождения ускорился, и это явно не случайность. Но все попытки выгнать меня из Беларуси провалились. Я страну не покину.

«Тогда я пошел обратно в сторону Беларуси»

— За вами наблюдают, следят?

— Главная задача белорусского КГБ — бороться с политическими противниками. Было бы наивно считать, что последний оппозиционер, который еще открыто высказывается здесь, не находится под особым наблюдением. У меня с женой есть правило — когда мы дома, мы не обсуждаем, что собираемся делать.

— Вообще-то вы могли бы выйти на свободу уже год назад в рамках сделки между Лукашенко и президентом США Дональдом Трампом. В прошлом сентябре вас вместе с 51 другим заключенным привезли к границе с Литвой, но вы единственный отказались покинуть Беларусь.

— Они хотели выдворить меня из моей страны. Это преступление! Я хочу сам решать, где жить. Даже если это означает тюрьму.

— Что тогда произошло?

— Я сидел в колонии для особо опасных рецидивистов в городе Глубокое в одиночной камере размером метр на три. Мне надели мешок на голову и доставили в следственный изолятор КГБ в Минске. Тогда я понял, что меня собираются депортировать. Уже там я сказал, что откажусь покидать страну. Затем нас, политических заключенных, вместе с сотрудниками КГБ посадили в автобус и повезли на север — к литовской границе.

— Что было дальше?

— Я хорошо знаю этот пограничный пункт, мы через него часто выезжали, моя жена любит ходить на блошиный рынок в Вильнюсе. Когда мы покинули территорию Беларуси, сотрудники КГБ вышли. В автобусе остались только водитель и мы, заключенные. Когда мы остановились перед шлагбаумом, я встал и попытался выбить дверь автобуса. Больше всего я боялся, что у меня не хватит сил из-за проблем с сердцем. Но я справился. Когда я ногами выбивал окно, один из коллег крикнул мне:

«Эта кнопка открывает дверь!». Я так и сделал — и выпрыгнул.

— И на мгновение оказались свободны?

— Потом я пошел обратно в сторону Беларуси. В какой-то момент ко мне подошли американский дипломат и сотрудник КГБ. Дипломат пытался уговорить меня выехать. Я сказал: «Вам нужна только хорошая пиар-акция, а я должен ради этого отказаться от родины? Этого я точно не сделаю!»

— Вам также хотелось сорвать сделку между Лукашенко и американцами?

— Нет. Это было личное решение. Я же не скотина, которую можно просто так продать!

— Что произошло дальше?

— Мне разрешили позвонить жене, чтобы она убедила меня все-таки покинуть страну. Я сказал ей: «Я не позволю, чтобы меня принудительно вывезли из страны». Она ответила, что всегда знала — я поступлю именно так. Но потом спросила можем ли мы хотя бы попрощаться объятием? Я не нашел, что ей ответить. Тогда она сквозь слезы сказала: «Тогда пусть хотя бы пропускают наши письма». Я знал, что все останется по-прежнему. Но впервые за три года я услышал ее голос и узнал, что она победила рак.

— Но до встречи дело так и не дошло. Вас вернули в колонию. С какими чувствами вы ехали обратно?

— Я знал, что за это последует месть. В конце концов, я сорвал медийный эффект сделки между Лукашенко и Трампом. Сотрудники КГБ тоже были очень злы на меня. Думаю, они сами с радостью уехали бы на Запад, но им — как членам силового аппарата — это запрещено. Они натянули мне на лицо толстую штурмовую маску, в которой я едва не задохнулся.

— Вы знали, что режим будет мстить. Почему же вы все равно на это пошли?

— Я сопротивлялся насильственной высылке. Какими бы жестокими ни были обстоятельства, у человека всегда есть выбор. И, по крайней мере, моя акция позже привела к тому, что политических заключенных при освобождении больше не вывозят силой из страны. Даже если это означает, что они остаются в стране под жестким контролем.

— Ухудшились ли условия вашего содержания после возвращения в колонию?

— Я был уверен, что живым уже не выйду. В колонии мне перестали давать лекарства, которые мне были крайне необходимы из-за нарушений сердечного ритма после ковида. Их присылала мне жена. Именно по этим передачам я вообще понимал, что она еще жива. Вместо них давали аспирин. Как потом сказали врачи тюремной больницы, именно это и привело к моему инсульту.

— Были ли моменты, когда вы жалели о своем решении?

— Нет, никогда. Но я знаю, как тяжело это было моим самым близким.

«Любая форма самоорганизации опасна»

— Почему вы хотели остаться в Беларуси?

— Для меня немыслимо покинуть страну. Это было бы все равно, что бросить миллионы белорусов, которые все еще здесь живут. Знаете, на улице ко мне снова и снова подходят люди, жмут руку, благодарят.

— И сегодня тоже?

— Да. Так много людей уехало после массовых протестов 2020 года. Представьте, каково тем, кто остался. У кого друзья, знакомые, дети — все уехали. Как будто в этой стране больше нет никакой надежды, никакого будущего. А неприятие режима Лукашенко по-прежнему огромно. Я хочу остаться с теми белорусами, которые здесь и ждут следующего шанса что-то изменить.

— Массовые протесты летом 2020 года были жестоко подавлены, и до сих пор людей сажают за участие в них.

— Сегодня можно получить десять лет уже за лайк или репост. В тюрьму сажают целые семьи. Но эти чудовищные репрессии существуют только потому, что режим боится новых протестов. Люди ненавидят Лукашенко еще сильнее, и он это чувствует. Думаю, Лукашенко ночами спит хуже, чем я.

— Почему вы так считаете?

— Если снова начнутся массовые протесты, они уже не будут такими мирными, как в 2020-м, когда протестующие даже убирали за собой мусор.

— Сейчас невозможна даже самая мелкая форма сопротивления. Как вы видите свою роль сегодня, оставаясь одним из самых известных представителей белорусского оппозиционного движения?

— В Беларуси сегодня опасна любая форма самоорганизации. Но уверенность мне дают благодарность, надежда и солидарность, которые люди снова и снова проявляют ко мне. Можно рассказать один случай?

— Конечно!

— Недавно мы с женой были на «Ночи музеев» в Минске. В одном зале играл саксофонист. Мы остановились и слушали. Когда концерт закончился, мы обернулись — и вдруг увидели за собой толпу. Люди аплодировали. И тут мы поняли, что аплодировали не музыканту, а нам. Даже такие маленькие жесты солидарности могут быть очень опасны. Я беспокоюсь за этих людей.

— Какой должна быть политика Европы в отношении Лукашенко? Продолжать изоляцию и санкционное давление, как это делает ЕС, или искать пути для диалога, как предлагают США?

— Запад слишком долго шел на поводу у Лукашенко. Думаю, Европейский союз наконец нашел рациональную политику в отношении него.

— Известные оппозиционеры вроде Марии Колесниковой предупреждают, что ЕС может тем самым еще сильнее толкнуть Беларусь в объятия Путина. Вы все равно считаете политику изоляции правильной?

— Эту старую сказку о том, что Лукашенко якобы хочет вырваться из объятий Путина, Западу скармливали много лет. Но как могут разделиться сиамские близнецы? При этом я против изоляции населения Беларуси. Люди должны иметь возможность видеть что-то другое, кроме Беларуси и России, и навещать родственников в ЕС.

— А политика санкций?

— Думаю, это уже вопрос к моей домашней юристке. Марина, сколько сейчас дают за призывы к санкциям?

— Вы выглядите спокойным и уверенным. Вам не боитесь того, что еще может случиться?

— Я уже давно всеми силами борюсь за свободу своей страны. Я уже принес много жертв и не остановлюсь на полпути. Сколько раз я уже мог умереть. Но сегодня я могу смотреть в окно и видеть деревья и небо — то, чего не видел много лет. И я рядом с любимой женой. Каждый день для меня — подарок.